МБХ медиа
Сейчас читаете:
«Система ФСИН не исполняет задачи по перевоспитанию, а калечит и убивает людей». Юрист Креков о борьбе за свои права в колонии

Архангельский юрист Андрей Креков вышел на свободу после двух лет и восьми месяцев заключения из исправительной колонии № 14 в Вельском районе. В июле 2015 года 36-летнего Крекова признали виновным в применении неопасного насилия к представителю власти (ст. 318 УК). По версии следствия, закованный в наручники юрист укусил полицейского в бедро. Сам Андрей утверждает, что дело на него завели после того, как он написал заявление на полицейских — в июне 2014 года его избили в отделе полиции.

Помимо реального срока за Андреем Крековым еще два условных, тоже по 318-й статье УК. В 2006 году дело завели после того, как полицейские избили его в присутствии жены, в 2010 году — после того как он попытался убежать от сотрудников МВД, которые его все же догнали, насильно запихали его в служебный автомобиль и вновь сильно избили. Андрей рассказал «МБХ медиа», как боролся за свои права в колонии.

В отношении вас трижды возбуждали уголовные дела, все они были связаны с насилием в отношении полицейских. Это целенаправленная травля?

Сложно сказать. Может быть, целенаправленная травля, а может быть, это стечение обстоятельств. Может быть, это связано с жизненной позицией. Всё вместе, скорее.

После всего случившегося в 2014 году вы сняли побои и написали в следственный комитет. Что сделал СК?

Следственный комитет несколько раз выносил отказ в возбуждении уголовного дела в отношении полицейских и дважды отменял его после многочисленных публикаций в прессе. В итоге уголовное дело возбудили по статье 286 УК (превышение должностных полномочий) против неустановленных сотрудников полиции. Суд провел четыре предварительных заседания, но, в конце концов, отказал в приобщении к материалам дела аудиозаписей и показаний свидетелей. На тот момент уже следователь Ковалев уволился по собственному желанию. Пожалуй, это все. Им проще в ответ на общественное внимание вынудить уйти конкретного человека, чем понести ответственность и разобраться в вопросе.

Параллельно на вас завели уголовное дело за укус полицейского?

При этом защита представила в суде несколько независимых медицинских экспертиз, согласно которым повреждение у потерпевшего полицейского, — рана 1 см на 1 мм — не могло быть следом укуса. Обвинение в мой адрес писалось со слов тех двоих полицейских и еще двух в отделении, которые якобы видели кровь на брючине. Все! Моих свидетелей следователь не вызывал. Записи с камер просто «пропали». Следователи менялись постоянно. Была женщина, Ирина, которая видела, как меня избивали тогда в отделе, и сама вызвалась давать показания следователю и в суде. Она рассказывала, что в протоколе ее слова следователь переврал, упустил часть с избиениями. Потом она выступала на суде — была свидетелем со стороны защиты. Сын ее тоже выступал. Но суд не принял во внимание их показания.

Ваша защита представила на суде независимые медицинские экспертизы, согласно которым повреждение у полицейского не могло быть следом укуса. Почему суд, тем не менее, лишил вас свободы?

Я считаю, что здесь ключевую роль сыграли внутриведомственные интересы — у нас в Архангельской области все переплетено плотными родственными связями. Это страшно представить. В районном суде с уголовными делами работает отец, а сын руководит районным следственным комитетом. Как вы считаете, судья сможет вынести оправдательный приговор, то есть поставить под сомнение работу своего родственника, тем более, если родственник этот сидит там в надзоре? На это все и рассчитано — одни покрывают других.

Почему во время заключения вас переводили из колонии-поселения в колонию общего режима?

Мне вынесли меру пресечения — «заключение под стражу» сразу после приговора. Проще говоря, меня посадили в мой апелляционный период, хотя сама статья и все обстоятельства говорили о том, что уже дадут колонию общего режима. Сделано это было для того, чтобы я во время апелляции просидел в следственном изоляторе. Если бы мне сразу дали колонию-поселение, то я бы самостоятельно там разбирался со своим делом, я же юрист.

За три месяца в изоляторе я фактически был лишен возможности подготовиться к своей защите в суде. Адвоката у меня тогда не было — государственных я отвергал. Тогда Архангельский областной суд добавил мне месяц лишения свободы, но заменил режим пребывания наказания на колонию-поселение. После первых мои голодовок там меня признали злостным нарушителем и подали документы о смене режима. Потом в июне 2017 года Приморский районный суд области принял решение об ужесточении режима и перевел меня в колонию общего режима.

Много было у вас государственных адвокатов?

Да, и они постоянно менялись. Адвокаты в основном очень формально подходили к моему делу. Доходило до того, что один из них, Александр Коломийцев, участвовал в должностных преступлениях. Он вступил в сговор со следователем Ковалевым, оформлявшим обвинительное заключение, и совершил подлог документов. Он в мое отсутствие подписывал бумаги, которые я сам подписывать отказался, и они со следователем вшивали их в дело. У меня есть доказательства, аудиозаписи, и я писал заявление по этому поводу. Впрочем, вскоре следователь ушел «по собственному желанию». Ему предложили уйти после всех публикаций в СМИ. У меня есть на руках документы СК, что ему вынесли дисциплинарное взыскание за несоответствие с занимаемой должностью. Ну и дали уйти самостоятельно. В моем деле сменилось несколько следователей.

Что вы можете рассказать о колонии под Вельском?

Система ФСИН не исполняет задачи по перевоспитанию, а калечит и убивает людей. В колонии вообще для всех такие невыносимые условия. Для каждого в разной степени, конечно. У каждого свой порог терпения. У кого-то здоровье ухудшаются, кто-то лишается связи с родными, а порой нуждается в ней больше остальных, над кем-то издеваются.

У меня все тяжелые условия были связаны с тем, что я говорил то, что говорить не принято и более того — нельзя. Нельзя возражать открыто и в рамках закона. Это приводит начальство колонии в ярость.

Юридическое образование помогало отстаивать свои права в колонии?

Образование мне помогало сохранить человеческое достоинство, чем я в принципе и занимался все эти два года. Бороться — это чисто личное, мое внутреннее жизненное решение. Мне сложно его точно передать словами. Не то чтобы юридические знания, а скорее эта самая позиция помогала мне в колонии. Помогало очень и то, что меня открыто поддерживали общественные организации. Большую помощь оказала международная правозащитная группа «Агора». СМИ обо мне постоянно писали — подробнее «Медиазона» и «Русь сидящая», чуть реже другие издания. Редакция «Эхо Севера» — одна из немногих в Архангельске пыталась разобраться в моей непростой ситуации. Огромная поддержка помогала мне не сдаваться. А для начальства колонии общественное внимание и было сдерживающим фактором.

Правда ли, что другим осужденным запрещали с вами общаться?

В колонии поселения любой заключенный проходит так называемый «карантин» — осмотр фельдшера и пребывание в больнице. Там заключенным говорили прямо — есть такой Креков, с ним нельзя общаться. У людей сразу возникал вопрос — а почему? Мы же живем с человеком в одной секции, что это за правило? Как вы предлагаете с ним не общаться? Вы поставьте тогда перегородку, стену, сделайте ему отдельный вход. Ответа они не получали. Ничем это не мотивировалось — просто часть моей травли. Все равно в большинстве своем люди общались со мной. С заключенными у меня в основном были хорошие отношения.

За что вам объявляли взыскания?

Сверху указ шел — действовать по отношению ко мне предвзято. Меня наказывали за то, что не поздоровался с сотрудником второй, третий раз за день, не так шел, за то, что говорил о своих законных правах.

Фото: Анна Майорова / URA.RU / ТАСС

Когда ты им по закону указываешь нарушение, пишешь заявление, они звереют. Я вступал в конфронтацию только по вопросам соблюдения прав, и не только своих прав, но и других заключенных — помогал им составлять жалобы и грамотно писать заявления. По большому счету со мной сводили счеты за мои возражения. А я боролся, судился, объявлял голодовки.

Сколько раз вы голодали?

В общей сложности я голодал более 150 дней. В колонии-поселении первое время с охраной здоровья все было строго — посылали ко мне врача, по крайней мере. Это было вызвано вовсе не гуманностью — общественное внимание было приковано к моей истории, пресса очень много писала, правозащитники мне помогали. Все было на виду. А в колонии общего режима я трижды в ШИЗО был, и там совсем все иначе обстоит. Хоть сколько сиди, голодай, тебе никто навстречу не пойдет, врача не вызовет. Поиздеваются еще, насилие применят. У меня такое представление о них осталось.

Вы попросили телефонный звонок 14 января — болели жена и ребенок. Вам отказали и сделали выговор, якобы за то, что звонок был. А как на самом деле?


Звонка не было, но это второй вопрос — я им объяснил свое право на звонок с точки зрения законодательства. Это все чисто их, УФСИНовские выдумки, внутренние распорядки. У них вообще все так устроено — все функционирует на каких-нибудь внутренних распоряжениях, глупых совершенно. Есть закон, в нем четко все прописано. Есть приказы министра, которые могут еще повлиять частично, ограничить права заключенных. А они там сидят на местном уровне, такие начальники и себя впечатляют федеральной властью — начинают ограничивать людей в правах. Издают всякие распоряжения, приказы.

Удалось ли чего-то добиться жалобами, доказать нарушение прав?

Я стал свидетелем настоящей пытки — по-другому это я никак не могу не назвать, над беспомощным пожилым человеком 73-х лет. Он сидит в колонии, на данный момент находится в УФСИНовской больнице. Он слабый, и у него некоторое расстройство психики. Над ним издевались, помощь вообще не оказывалась. Вспоминать это очень тяжело. Наш прокурор шла по территории. Я попросил ее зайти к нам в больницу. Она сначала не хотела, я ее буквально упросил — убедитесь своими глазами. Показал, в каких условиях содержат этого пожилого человека, во что его превратили, как издевались. Я спросил — если это норма, зачем вообще жить? Можете расстреливать таких как я, потому что я так жить не хочу. После этого были приняты радикальные меры в отношении сотрудников больницы. Не знаю насчет увольнений, события развивались стремительно. Вечером я поговорил с прокурором. Уже с утра ко мне пришли в палату двое. Нашли якобы у меня заточку. В понедельник меня в принудительном порядке выписали. По этому поводу я написал жалобу в прокуратуру, и она действительно провела проверку. Сначала сказали, что нет нарушений, ни у меня с этой «заточкой», ни у сотрудников больницы — мол, условия содержания пожилого осужденного соответствуют норме. Обратился в вышестоящую инстанцию — и непосредственно районная прокуратура провела проверку, установила, что заточка отношения ко мне вообще не имеет, а права осужденного дедушки реально нарушались. Я потом был второй раз в больнице и видел, что за дедушкой ухаживали. Это можно назвать маленьким достижением.

Часто ли вас в колонии провоцировали?

Да, постоянно. Толкают, хамят. Начинаешь с ними разбираться, доносишь до служб и руководителей — они как с человеком с тобой разговаривают, даже по имени отчеству и на «вы». Проходит время, что-то с ними происходит, и они снова хамят. Рукоприкладство процветает. Толкнуть, пихнуть, задеть — это для них норма.

Чем мотивировали то, что вас следует побрить налысо?

Я освободился из исправительной колонии № 14 в Вельском районе. Накануне меня поместили в штрафной изолятор. Через сутки пришла комиссия и постановила — побрить налысо. Они за двадцать часов до выхода домой меня насильно подстригли. При этом меня душили. Задайте им вопрос — для чего так издеваться над человеком. Они вам скажут, наверное, их любимую фразу «согласно закона». На самом деле они однозначно хотели меня спровоцировать. Я вел записи все дни пребывания в колонии, все описывал специально, каждый день. Дневник остался в отряде, когда меня вечером забрали в ШИЗО. Потом уже вещи принесли, я осмотрел бегло — вроде все на месте. А когда выпускать стали — меня торопили, ничего не дали проверить как следует, наголо остригли, чтобы я не обратил внимания, что страницы вырезали. Вообще-то этот дневник — моя интеллектуальная собственность. Но кого в колонии это волнует?

Вы оказались в медчасти после очередной голодовки. Колония подала иск, и теперь вас вынуждают компенсировать ущерб в размере 50 тысяч рублей. Вы планируете оплачивать эту сумму?

Сумма там чуть больше — 50 с лишним тысяч. После голодовки сотрудники колонии отвезли меня в больницу и пролечили меня платно без моего согласия. У меня был медицинский полис, и я ранее, находясь в колонии-поселении, уже лечился в этой больнице бесплатно. Но они все равно назначили платное лечение, которого я не просил. В счет включили кучу платных услуг. Часть из них мне вообще не оказывали. Позже, по моему заявлению, вышестоящая инстанция признала некоторую часть услуг недействительными. Но мне придется заплатить за оставшиеся платные процедуры и за то, что они меня якобы охраняли. По факту сотрудников колонии либо вообще в больнице не было, либо они спали в коридоре на кушетке. За это я должен еще 20 тысяч. Сейчас у меня нет, конечно, таких денег.

Какие у вас планы?

У меня в жизни после колонии полная разруха. Я освободился в состоянии отчаяния. С работой ничего не ясно. Куча опасений по здоровью. В колонии эпидемиологическая ситуация в ужасном, катастрофическом состоянии находится. Инфекционные больные содержатся вместе с остальными, никакого контроля. У меня дочка маленькая, я понимаю, что мне срочно надо обследование пройти. Я постоянно находился в зоне риска. Очень хорошо, что адвокаты «Агоры» меня поддержали и подали жалобу в ЕСПЧ. Сейчас вникаю во все детали и буду продолжать бороться за свои права.

Все самое важное — в нашем Telegram

У вас есть интересные новости из вашего региона? Присылайте их в наш телеграм-бот.

Читайте нас в Яндекс.Новостях.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Введите поисковый запрос и нажмите Enter.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: