МБХ медиа
Сейчас читаете:
Отец фигуранта дела «Сети»: «Это не просто трудности, это ему ад устроили»

Николай Бояршин рассказал о своем сыне и о том, как изменилась жизнь семьи после его ареста.

Юлия Бояршинова задержали в Петербурге вечером 21 января 2018 года в Приморском районе Петербурга. Его остановил полицейский рейд для проверки документов. Молодой человек отказался разговаривать с полицейскими, сославшись на 51-ю статью конституции. В результате Юлий был доставлен в 53 отдел полиции, где его избили люди при исполнении. При досмотре личных вещей у Юлия в рюкзаке нашли 400 грамм дымного пороха — он используется охотниками при ручном снаряжении патронов. Юлий как раз собирался получать охотничий билет.

На следующий день в родительском доме прошел обыск. Силовики изъяли технику и книги. А уже 23 января судья Приморского районного суда Елена Цибизова постановила заключить Бояршинова под стражу на 30 суток. После суда Бояршинова поместили в СИЗО № 1 («Кресты-2»). Спустя некоторое время к нему в СИЗО явились двое мужчин, которые назвались Костей и Димой. Силовики требовали от Юлия, чтобы он назвал фамилии своих друзей, которые, по их мнению, также причастны к делу «Сети». (Всего одиннадцать молодых людей в Пензе и Петербурге обвиняются в участии в террористическом сообществе под названием «Сеть». Участники «Сети» якобы готовились к свержению власти в канун чемпионата мира. Почти всех фигурантов дела «Сети» сотрудники ФСБ пытали электрошокером, заставляя заучить показания против себя). Для связи они оставили Юлию рабочий номер петербургского отделения ФСБ. Молодой человек отказался беседовать с сотрудниками ФСБ. Они в свою очередь пообещали отомстить Юлию за упрямство.

12 февраля Бояршинова перевели в СИЗО № 6 в поселке Горелово «для проведения следственных мероприятий». СИЗО «Горелово» — бывшая исправительно-трудовая колония усиленного режима. В камере одновременно с Юлием содержались более 150 человек, большая часть из которых отбывала наказание по уголовным статьям. Бояршинова периодически избивали сокамерники. Начальство колонии жалобы его и родителей игнорировало. Позже ему было предъявлено обвинение по части 2 статьи 205.4 — участие в террористическом сообществе. Теперь ему грозит от пяти до десяти лет лишения свободы.

В ходе «следственных мероприятий» Юлий и ещё несколько фигурантов дела «Сети» были отправлены этапом в Пензу. Сейчас Юлий вернулся обратно в Петербург, ему продлили меру пресечения и перевели в СИЗО № 3. Отец Юлия, художник Николай Бояршинов, рассказал об обстоятельствах этого дела и о том, как изменилась жизнь интеллигентной петербургской семьи после задержания единственного сына.

Николай Бояршинов. Источник: antifa. fm

Этап

Он через ад прошел в Горелово! Это ведь не просто трудности, это ему ад устроили. В сравнении с этим он воспринимал этап как какой-то круиз, как будто его в санаторий послали. Он за 8 месяцев отвык от минимального человеческого отношения.

Надзиратели ФСИН считают работой своей создавать какие-то сложности, делать какие-то гадости на каждом шагу. В Пензе продолжают очень жёстко к ребятам Пензенским относиться. Постоянно их сажают в карцер за малейшие нарушения, а порой даже и просто так. А вот тех, кто приехал из Петербурга, не трогают. Они, видимо, считают — а что мы будем с ними стараться, их там в карцер сажать, ещё как-то над ними работать. Это не наши! И к ним там отношение было нормальное. В Горелово эпидемия кожных болезней — часотка, и они тут же реагируют! Но реакция заключается в том, что всех начинают прессовать, чтобы информация об этом не выходила наружу. А в Пензе взяли и просто пролечили его. Он вылечился и писал, что очень доволен.

Горелово

В Горелово было до 150 человек в камере, в которой должно быть 116 человек. У него были и уполномоченные по правам человека. Но они принимают жалобы в присутствии сотрудников управления этого СИЗО. А перед этим ребят вызывают. По крайней мере, я знаю, что Юлика отвели к начальнику. Его хорошо проинструктировали — жалоб никаких не нужно. Он понял, что будет плохо. И естественно, в таких случаях никаких жалоб не поступает.

В Горелово не работают воровские законы. Там всё исключительно по наводке начальника, руководства СИЗО. В основном, конечно, они там занимаются добыванием денег. Это даже не коррупция, это у них, не знаю, бизнес такой. Прессуют именно с целью вымогания денег. Это я знаю и от других родителей. Например, чтобы был обеспечен постелью, нужно платить пять тысяч в месяц. Вообще, там полторы тысячи человек, если посчитать, то приличные суммы получаются. Я в самом начале думал, что может быть взятка как-то улучшит положение, но сразу же понял, что он сам бы этого не хотел. А второе — и денег этих не было. Там есть, например, ребята, которых избивают, а потом родственникам говорят: «Ну, вот да, такая ситуация, но мы знаем человека, который может это уладить, стоит это столько-то». Ну и стоит это, конечно, очень немало.

Порох

Его задержали с банкой пороха. Это дымный порох, который используют уже только для петард. Это слишком слабое взрывчатое вещество, поэтому в этих целях никто его не использует. У него был охотничий билет, но разрешения ещё не было. Следователи этот порох месяца два не отправляли на экспертизу. Когда нужно, говорили «взрывчатое вещество». Потому что после того, как сделали экспертизу, сразу уже ясно, что это за вещество. Я сам наводил справки — хлопушку можно из этого хорошую сделать. А взрывчатку не сделаешь.

Обыск

Был обыск, к нам пришли. Для меня вообще это было неожиданно. Сначала в домофон позвонили и сказали — полиция. Я такой: «О, полиция, интересно вообще как!», хорошо, открыл. Я даже и не подумал, что к нам. Потом к нам в дверь. Я выглядываю — там целая толпа стоит и мой сын, побитый, в наручниках. Мне показалось, в каких-то кандалах. Это какой-то такой абсурд. Ордера не было. Я сразу же спросил, они сразу — а вот адвокат. Я думаю — ну если адвокат, значит все нормально. Значит, сейчас все выяснится. Адвокат говорит: «Ну да, в исключительных случаях там могут и без ордера». Но как-то я быстро стал понимать, что этот адвокат просто на следствие работает.

Я очень боялся, что что-нибудь подбросят. Я следил, просто там чуть сознание не терял, но при этом понимал, что подбросить могут всё что угодно. Чемодан взрывчатки, полведра наркотиков. Потому что их много, они везде. И пока в одном месте я стараюсь смотреть, чтобы ничего не подбросили, они в другом месте уже все что угодно могут занести.

Было человек семь, плюс ещё некоторые приходили, менялись. Приходил кинолог с собакой. Собака все искала… Когда она начала обнюхивать карман кого-то из следователей или дознавателей, в общем, из тех, кто пришел — не наша куртка висела — я думаю, ну всё! Сейчас то, что в этом кармане было, у нас где-то окажется уже спрятанным. Но как-то повезло, что нечего им было видимо подбрасывать.

Они собрали все — изоленту синюю, пластилин цветной, батарейки старые. То, что в раздельный мусор Юлик собирал. Я адвокату говорю: «Вот все, что собрали, вот у меня же это все есть. И батарейки я не выбрасываю, и пластилин у меня хранится в больших количествах. Он говорит: «Ну, у Вас это одно, а вот у него — это уже совсем другое что-то». Ну, у него страшную книгу нашли, да. Это книга по консенсусу. Такая крамола страшная. Они даже вот её изъяли. Почему-то на Западе не боятся — этот принцип много где используют. А для нашего государства это, видимо, очень страшно. Я думаю, что для них это просто крамола какая-то — учитывать права всех и каждого.

Пытки

Его задержала полиция случайно, а практически всех (по делу «Сети») задерживали по одной схеме — хватали, пытали, и уже потом оформляли официальное задержание. С ним так не получилось, он случайно попался. Они у всех проводили медосмотр (перед пытками электрошокером), желая знать, на что способен. С Юликом они поняли, что от таких электропроцедур он просто не успеет ничего сказать. У него с давлением серьезные проблемы, с сердцем. Выбрали другой вариант — именно посадить в пресс-хату, и всё чужими руками. Если что-то случится, они говорят: «Ну, это уголовники, да, у них бывает». Если его убьют, они скажут — ну да, такое случается. А в Горелово такое действительно случается.

Первые дни после ареста

Я сейчас, когда вспоминаю этот первый месяц, или, по крайней мере, первую неделю, у меня почему-то сразу перед глазами просто чернота какая-то такая. Я ночью лежу и пытаюсь понять — что же это? Что же за бред такой? Что вообще в этой ситуации можно сделать? И казалось, что что-то можно придумать, все равно. Потому что настолько абсурдная ситуация. Я сына хорошо знаю!

И когда я понял, что в принципе, в общем-то, похоже, что все догадываются — там и следователь и все, что он не виноват, я стал думать — какая мотивация может быть у человека, чтобы схватить ребят и, в общем-то, поломать им жизни?

Что это, какие-то деньги огромные? Мне казалось, вот если я пойму, тогда уже ясно будет, что делать. В конце концов, стало ясно, что в принципе здесь не такая большая награда. Мотивация лишь в том, что «ну может быть ещё одну звёздочку», «ну может быть повышение по службе». И для них этого достаточно. А то, что люди пострадают, это уже расходный материал. Там какие-то совсем другие люди, у них совершенно другая философия, представления о жизни, и поэтому пытаться понять их бесполезно.

Взгляды

Конечно, «антифашисты» — это очень как-то не нравится им (ФСБшникам). На самом деле я понял сейчас, что уже все равно каких взглядов ты — левых, правых. Главное, что у тебя есть свои взгляды и ты уже опасен. Сейчас ФСБ никем не гнушается. Те, кто чем-то отличаются немного, уже дают повод, видимо. Причиной может быть просто небольшое повышение по службе и уже вполне достаточно.

У ребят проект был такой — фримаркет. Очень популярный. Они даже сами не ожидали. Там такой анархоподход, это то, в чём он видел анархизм как раз — самоуправление, какие-то волонтёрские программы. Одни люди приходят и приносят бесплатно вещи, другие приходят и бесплатно забирают. Причём бесплатно должно быть всё. У них был бесплатный транспорт, потому что ведь большие объёмы нужно перевозить, они снимали помещение бесплатно, они провоцировали людей на какие-то хорошие поступки. Люди стали приносить хорошие вещи, не то, что на выброс, а новые.

Юлий Бояршинов. Фото: Мария Шутер

Я видел, чем он занимается. У нас рядом совсем Юнтоловский заказник. Они там собирались, убирали мусор. В большую политику лезть у него вообще никогда не было никакого желания. Он всегда считал, что нужно на самом низшем уровне вокруг себя разгрести и сделать хорошо. Местное самоуправление — это самое эффективное, полезное. Он считал, что этим и нужно заниматься. Другие увидят и тоже подхватят.

Его главное качество — он очень неконфликтный, доброжелательный, внимательный. Как-то по жизни это помогало ему… А потом он оказался в такой ситуации. Я думаю, что самое сложное было для него, когда он понял, что не может ситуацию изменить. В камере было сто пятьдесят человек, и как минимум половина из них были заточены под то, чтобы его прессовать, избивать. От него добивались, чтобы он давал показания на себя и на других.

Он всегда чем-то занимался, любил работу. Там он пытался изучать английский язык. Но, в общем, в такой ситуации это нереально. Он занимался с парнем, которому тоже доставалось. Я вообще не представляю, как они могли репетиторствовать, но то, что хотя бы попытались, это уже геройство такое.

Если честно, я не думал, что это можно вынести. Сейчас получается, что он единственный не дал ни на кого показания. И как он вообще смог? Я удивляюсь.

Друзья

Все друзья Юлика теперь и мои друзья. Вообще столько отличных друзей. Я, конечно, никогда не сомневался, но даже не думал, что их так много. Первое время его как раз били и пытали, чтобы он назвал имена друзей, и у меня тоже спрашивали: «Ну, это ж ненормально, что у него нет друзей?». Я говорю: «У него есть друзья», а они: «Почему он тогда не хочет ни одного имения назвать?».

Я впервые с таким столкнулся, и мне тоже сначала непонятно было — если он ни в чём не виноват, то почему он молчит. А он чётко по 51 статье: «Не буду ничего говорить». И потом я стал быстро понимать, что ведь действительно, самые положительные факты они тут же перевернут вверх ногами, и из этого слепить могут какое-то дело. Я художник, и мне можно дать хороший материал для мозаики или смальту. Из этого можно сделать мозаику. А можно дать мусор ненужный — битые тарелки, бутылки. И из этого тоже можно сделать очень хорошую мозаику, убедительно. Она может быть даже ещё лучше будет, чем из правильных квадратиков. И вот для следствия — можно дать им много хороших фактов, для них это мусор, но они смогут слепить из этого какой-то очень убедительное дело.

То, что он не называет друзей, тоже очень быстро стало понятно — если он кого-то назовёт, за ними тут же поедут, схватят и будут пытать.

В Красном селе, когда был суд по продлению меры пресечения, пришло очень много людей, друзей, это его очень поддержало. И теперь ему не нужно было скрывать, что у него есть друзья и их очень много. Они такие смелые, не просто пришли, а их переписали, они паспорт показали.

Свидания

У нас было всего одно свидание где-то через 5 месяцев только, до этого не давали. Нам особенно ничего не объясняли, просто говорили — свидание с разрешения следователя. А следователь через адвоката сначала передал, что да, вызову на допрос, придут родители, и дам разрешение на свидание. Ну, а потом просто не вызывал, и никак нельзя было с ним связаться.

После этого, когда нас всё-таки вызвали на допрос, он дал ещё по одному разрешению, мне и жене, я тогда уже как-то чувствовал какое-то в этом издевательство. Наверняка какой-нибудь подвох. Оказалось, разрешение вроде бы было бессрочным, но как только мы получили разрешение, Юлика тут же забрали в этап.

Допрос

Допрос был неприятен тем, что я понимал — это совершенно бессмысленное мероприятие. Скорее всего, они просто поставят галочку. Я снова рассказал, когда Юлик родился, учился. Мама Юлика пошла с адвокатом, потому что я знаю, что её лучше с адвокатом отправить, потому что она будет набрасываться и ввяжется в долгие разговоры. У неё очень много вопросов к нему (следователю) накопилось, поэтому она набросилась и пыталась добиться. Он сам не рад был, что вызвал её на допрос. Еле от нее освободился.

Переписка

Я переписываюсь с сыном через ФСИН-письмо, жена ещё пишет обычные письма, от руки. Я не ему пишу того, что могли бы убрать (цензоры). Потому что мне обидно — это значит, он просто не получит письмо. К Пензенским ребятам очень жестко относились. Илье (Шакурскому) письмо от бабушки не передали — принесли пустой конверт. Поиздеваться — вот вам письмо от бабушки.

Я представлял себя на его месте — наверное, не смог бы вообще ничего написать. А он старается, отвечает. Я знаю, что там плохо и все равно, вот получив письмо, ему настолько удавалось нас ободрить, что я два дня просто летаю.

Я решил сделать выставку и хотел, чтобы Юлик тоже поучаствовал — что-то нарисовал на бланке ФСИН письмо, с их штрихкодом. Он был в Горелово тогда. И я каждый раз ему об этом напоминал, и понял, что он совершенно не может рисовать. Ему как-то ещё удается в письмах так нас подбодрить, писать, что у него нормально все, он бодр и весел. Он даже пытался шутить как-то и не мог ничего нарисовать. И я понял, что на самом деле у него ситуация очень плохая. Я каждый раз напоминаю, прошу, и он просто не может ничего. И это видимо как-то и мне передалось. Я потом почувствовал, что я тоже ничего не могу нарисовать.

Искусство

Юлик делал одно время в школе хорошие такие граффити. Он рисовал на тонкой бумаге дома, потом вырисовывал это по контуру и где-то очень удачно к месту расклеивал. Он на Петроградской на старом доме очень удачно сделал портрет Маяковского.

У нас дом такой — 137-я серия. Выглядит, конечно, жутко. Зеленый торец, причем такого, очень ужасного зеленого цвета. Там нижняя часть просто уже краской зеленой, но уже другого цвета, такого же ужасного, замазана.

А тут как-то я иду с работы и вдруг смотрю — а на этом торце «Танец» Матисса. Вот на этом зеленом фоне красные фигуры. И зеленый сразу совсем другой! И все настолько убедительно — и то, что снизу там краской замазано.

Я так поразился и такой радостный сразу, настроение совсем другое. Иду и радуюсь — какой вдруг дом у нас стал! Уже чувствую, что это будет какое-то такое место знаковое, будут говорить: «Идёте, проходите мимо Матисса», или «Встречаемся около Матисса», там как раз скамеечка. Иду в таких мыслях, домой захожу, смотрю — Юлик встречает, довольный такой. И тут до меня доходит! Ну конечно, а кто это мог сделать! Он меня порадовал. Он вообще очень внимательный, всегда старался что-то приятное сделать. А тут такой подарок.

Ну конечно, никак не ожидало этого наше жэковское начальство. Я даже не сфотографировал — настолько в голову не приходило, что это можно взять и убрать. Нет, все соскоблили, закрасили.

Пикеты

В первый раз я вышел (в пикет) только 9 мая. Мне показалось, что это особенно абсурдно — праздник, который вроде бы посвящен победе над фашизмом, и вот ребята антифашисты арестованы практически за то, что они антифашисты. Поэтому я сделал плакат: «Мой отец воевал с фашистами, сын антифашист арестован ФСБ».

Я вышел и никому не говорил, и меня никто не предупредил — я не знал совершенно правил одиночных пикетов. Я ходил по Невскому, по Дворцовой. То есть это то, чего нельзя вообще-то по правилам. Но никто меня не арестовал. Я просто видел, что мешаю людям веселиться. Они празднуют, радостные такие, насмотревшиеся телевизора. С ними маленькие дети в солдатских сапожках и гимнастерках. Было очень неприятно. Я понял — то, что я спрашиваю, что это за абсурд, они как-то совершенно не разделяют.

Одиночный пикет Николая Бояршинова на Невском проспекте. Источник: antifa. fm

Я как раз об этом сказал Жене (Кулаковой, подруге Юлия). А она сказала, что, может быть, это действительно вот такая эйфория, массовый психоз и все-таки может быть ещё раз попробовать. Когда я вышел не в этот праздничный день, то уже реакция была совсем другая. Когда люди не в колонне, они уже совершенно иначе реагируют. Очень много позитивного отношения было. Я понял, что много людей, которые не прочь знать, что у нас происходит, но не знают. Я понял, что хотя бы поэтому нужно выходить. Я рассказываю, даю информацию и ссылки, где это можно посмотреть.

Пока был чемпионат мира, им очень не нравилось, что я стою и просто наряд за нарядом подходили. Иногда по 5−7 нарядов один за другим шли, и каждый пытался меня оттеснить. Мне говорили, что сейчас арестуют, но, тем не менее, ни разу не задержали. Видимо, был приказ обходиться по закону. Я не подавал повода, я просто вежливо объяснял, что я знаю закон, цитировал. Теперь каждую пятницу я выхожу в пикет.

Митинги

Я выходил на 100 дней голодовки Сенцова. Понимаю, что все одно и то же — голодовка Сенцова и Пензенское дело. На самом деле этому всему одна причина. Я стараюсь не пропускать ни одно мероприятие. Плюс этот вот совершенно мрачный тяжелый первый период — недели три или месяц, когда я понимал — ничего не могу сделать, ничего, стена. Если бы мне сказали, что если разобьешь голову об эту стену, чтоб черепная коробка лопнула, мы отпустим Юлика — я бы это сделал. А так я понимаю, что я голову разобью, а ему это не поможет. Но потом в какой-то момент мы создали «Родительскую сеть». Стали обсуждать и я понял, что да, нет ни одного варианта, чтобы сейчас что-то сделать и ребят отпустили. Но можно делать по капле, по чуть-чуть что-то. Значит, лучше это делать! Да, невозможно никакого решающего большого дела сделать, но можно понемногу. И я стал тогда вот пытаться участвовать во всех мероприятиях, что-то делать, давать интервью. Я увидел, что как только пошла огласка, сразу ситуация изменилась. Сейчас Юлик и ребята как минимум, возможно, останутся живы. Потому что до этого совершенно в этом не было уверенности.

«Родительская сеть»

ФСБ придумало террористическую сеть. «Родительская сеть» — конечно, это в какой-то степени чтобы потроллить их. Мы сказали — у нас своя преступная сеть. Мы пытаемся что-то делать. То, что возможно. Я не только в пикеты и на митинги ходил. Мы ходили к Потапенко — начальнику УФСИН по Петербургу и Ленобласти. Мы ходили к нему и говорили — вот показания ОНК. Он: «Это все вранье, неправда. Я же знаю, это не так и это не так». Здесь очень трудно что-то сделать. После этого было полное опустошение. Думаешь, все бесполезно. Но надо продолжать ходить. И в результате Юлика не хотят обратно из этапа (возвращать) в Горелово. Потапенко говорит: «А что у вас Юлий какой-то знаменитый спортсмен, что по поводу него столько шума?». То есть для них это непривычно. Да, они избивают, но это не выходит наружу. А антифашисты не считают это нормальным и не собираются молчать.

Финал

Я никак не мог смириться вот с этим абсурдом. Но потом все-таки в какой-то момент понял — это данность. Сейчас ничего не сделать. У меня сейчас началась другая жизнь. В этой новой жизни у меня нет Юлика рядом, который всегда меня поддерживал. Я всегда знал, что если какие-то проблемы, то Юлик всегда поможет, не откажет ни в чем. Юлика рядом нет. Это просто такая новая жизнь. Я теперь должен максимально делать всё, чтобы ему постараться помочь. Конечно, я мало чем могу помочь. Но всё что смогу, я попытаюсь сделать.

Все самое важное — в нашем Telegram

У вас есть интересные новости из вашего региона? Присылайте их в наш телеграм-бот.

Читайте нас в Яндекс.Новостях.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Введите поисковый запрос и нажмите Enter.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: