МБХ медиа
Сейчас читаете:
«Термина „карательная психиатрия“ опять перестают стесняться». Политзаключенный Александр Скобов — о пережитом в СССР принудительном лечении

Историк Александр Скобов, известный леволиберальный публицист, в советские годы был диссидентом и, как следствие, политзаключенным. В студенческие годы Александр активно участвовал в деятельности группы «Левая оппозиция», организовал небольшую молодежную коммуну и стал редактором самиздата — журнала «Перспективы». Фактически история Скобова легко переносится на наше время, когда вместо самиздата молодые люди пишут в блогах и соцсетях и получают за это штрафы и сроки. В октябре 1978 года у членов кружка Скобова начались обыски и допросы. Александр дважды был осужден за «антисоветскую агитацию» и оба раза был помещен в психиатрическую лечебницу. В общей сложности он провел на принудительном лечении шесть лет своей жизни (с 1978 по 1981 и с 1982 по 1985 г). Несмотря на непростой жизненный опыт, Александр Валерьевич продолжает выступать против режима, он активный участник антивоенного движения и постоянный публицист заблокированных порталов Грани.Ру и Каспаров.Ру. В интервью «МБХ медиа» он рассказал о том, чем нынешние ФСБ-шники отличаются от КГБ, о деле антифашистов и о карательной психиатрии.

«Остро ощущал лживость официоза»

 — Со школьной скамьи вы были «бузотером». Против чего протестовали?

—  Мы развешивали вместо стенгазет провокационные листовки против нового директора школы и его правил и распорядков. Я учился в физико-математической школе. В то время это была почти единственная форма элитарных школ для интеллигенции. У нас был чуть более вольный дух, интересный преподавательский состав. Но мой протест был обоснован скорее ортодоксальным советским воспитанием. Меня вырастили мама и бабушка — учителя русского и литературы. Достаточно долго я вообще был изолирован от окружающего мира — много болел, мало ходил в школу. И вот с какого-то момента я стал замечать несоответствие того, чему привык верить, и того, с чем сталкивался.

 — Что больше всего задевало?

—  Где-то на рубеже 7−8 класса я особенно остро ощущал лживость официоза. Общественная жизнь была слишком казенной и организованной. Тогда же я сильно увлекался историей и быстро столкнулся с ограничением доступа к информации. Начинаешь задавать вопросы в школе, а тебе говорят не умничать.

 — Как вы относитесь к новой волне школьного протеста?

—  Хорошо отношусь, но его природа иная, чем у моего протеста тогда. Недаром таких взбунтовавшихся, как я, было очень немного в те времена. Сейчас школьный протест имеет массовый характер. Я категорический противник упрощенных утверждений, что у нас просто возвращают в «совок». Новое поколение выросло в достаточно вольной среде, молодежь привыкла, что ей официальной идеологией на мозги не давят. Система школьного образования перестала быть системой идеологической обработки. Это одно из больших достижений перестройки и ликвидации советской системы. В 2010-е годы делаются попытки возродить именно систему идеологического воспитания. Но не получается. Сейчас перекрыть доступ к нежелательной для властей информации практически нереально. При «совке» не было интернета, копировальных средств, принтеров! Самиздат в советские времена — это ведь крошечные тиражи. Сейчас все изъять и заглушить невозможно.

Александр Скобов. Фото: Алексей Николаев / «Русская планета»

 — Тем не менее, Роскомнадзор пытается заблокировать Telegram

—  И мы видим, что над ним все смеются, а блокировки обходят легко и массово. Молодежь с малых лет со смартфоном в руках. Я как-то стал ругать своих учеников (Скобов преподает историю — прим. ред.), что они ничего не читают, в надежде, что любую информацию смогут вытащить из интернета. Если не читать, не ориентироваться в материале, не всегда даже ясно, как искать. Они поспорили, что найдут ответ на любой мой вопрос. Ну, я им пару каверзных тестов составил, они, конечно, попотели минут 15, но абсолютно все нашли. Сделали меня! В таком информационно прозрачном мире изолировать человека совершенно невозможно.

 — Самиздат «Перспектива» выходил в небольшом тираже 20−30 экземпляров. Почему же КГБ поставили целью избавиться от журнала и редакции?

—  Наша группа прямо провозглашала противостояние системе. Насколько в КГБ считали опасными небольшие молодежные группы с микроскопическими тиражами — трудно сказать. Вид делали, во всяком случае, что не считают, смеялись: да куда вам тягаться с таким мощным государством! Тогда был принцип: никакой неподконтрольной государству печатной активности быть не должно. Любые тексты, идущие вразрез с официальной идеологией, можно было объявить антисоветской агитацией и пропагандой (70 ст УК). Статья предполагала достаточно большой срок заключения. Не давали издаваться, боялись — неизвестно, во что выльется протест. И в этом инстинктивном страхе они оказались правы — когда жесткий идеологический и цензурный контроль ослаб, советская система не продержалась и нескольких лет. Ее разрушила свобода информации.

«Я сказал: арестовывайте»

 — Расскажите, как вас впервые задержали?

—  Я тогда только съехал из коммуны. Утром пришли в мою квартиру с обыском и увезли на допрос в Большой дом. Несколько дней я был в неопределенном статусе «допрашивается по делу». Повел себя вызывающе и через несколько дней стал обвиняемым.

 — Что именно расценили как вызывающее поведение?

—  Я поначалу дал опрометчивые показания, а потом от них отказался. Меня уговаривали: «не отказывайся и все в твою пользу разрулим, а откажешься — вынуждены будем тебя арестовать». Я сказал: арестовывайте.

 — Полгода вы провели в следственном изоляторе на Шпалерной. Посоветуйте, как скоротать время в СИЗО?

—  Меня спасло чтение. Раньше в КГБшных тюрьмах были отличные библиотеки. Я там читал Мережковского в дореволюционном издании. При советской власти его уже не печатали, но в таких библиотеках издания до 1917 года сохранились. При этом КГБ действительно соблюдали букву закона — формально досоветское издание не могло считаться антисоветским.

 — Как с вами обращались в следственном изоляторе КГБ?

—  Условия содержания были значительно лучше, чем у уголовников. В камере сидели по 2−3 человека, общались с нами интеллигентно. КГБ-шники всячески выпячивали свое превосходство над тупыми и грубыми ментами. Их распирало от важности, какими они стали по сравнению с тем, какими были раньше. Это был предмет офигенной кастовой гордости в 70-е годы. Они ощущали себя бывшими дикарями, вышедшими в цивилизованную элиту. Никаких мер физического воздействия в это время по отношению к политическим заключенным не было! «У нас теперь торжество социалистической законности!», — заявляли они. Торжество впрочем, выражалось в том, что тебя посадят за инакомыслие, но бить не будут и протоколы оформят строго по форме. Они по понятиям существовали. Мол, печатал самиздат — за это сядешь! От них периодически звучало «очеловечились».

«Если за тобой закрылись ворота тюрьмы, все, кто остался снаружи, для тебя умерли»

 — А теперь оскотинились? Ведь сотрудники ФСБ все чаще применяют пытки на допросах.

—  Сейчас налицо очевидная деградация методов работы карательных органов в отношении политических противников режима. Все больше сфабрикованных дел и случаев применения пыточных методов. Тогда важной задачей было одержать и продемонстрировать идеологическую победу над противником системы. У меня такое впечатление, что сейчас для органов это не приоритет. Им достаточно посадить человека, изолировать, лишить возможности действовать. Нынешняя власть менее идеологизирована и к таким вещам более равнодушна.

 — Но психологическое давление на заключенных оказывают и сейчас. Методы те же?

—  Наверное, хотя точно сказать сложно. Тогда очень важным для органов было психологически сломать человека, заставить его признать свою неправоту. При случае сделать публичное заявление с раскаянием. Показать по телевизору, как гражданин кается, что поднял руку на советскую власть, стал пособником внешнего врага, желающего нас развалить. Была хорошо отработанная методика психологического слома. Они много уделяли времени тому, чтобы убедить человека в том, какой он сам нехороший и какие нехорошие его друзья и товарищи. Естественно, самое простое: напугать друзей, знакомых, расколоть, добиться от них показаний, а потом тебе их прочесть. Мол, ради них не стоит и принципы держать, они тебя предали.

Фото: Ints Kalnins / Reuters

 — Посоветуйте, как вести себя новичку в ситуации психологического давления со стороны сотрудников ФСБ?

—  Когда сталкиваешься с машиной, которая ставит целью тебя психологически сломать, важно помнить следующее. Если за тобой закрылись ворота тюрьмы, и ты внутри — все, кто остался снаружи, для тебя умерли. На всем белом свете ты один. Поэтому, когда тебе начнут показывать и рассказывать, какие гады и гниды твои друзья и те, кого ты уважаешь, ты даже не должен задаваться вопросом: правда это или нет. Тебе это должно быть просто по барабану: сейчас для тебя все умерли. Только так можно противостоять попыткам психологического слома.

«В России нет по-настоящему левого движения»

 — Сейчас антифашистов по всей стране задерживают, пытают и обвиняют в создании террористической группировки «Сеть». Эти обвинения можно считать политическими?

—  Обвинения антифашистов в терроризме — чистые фальсификации. Я также опасаюсь более широкого использования самых новых антиэкстремистских формулировок: поддержка терроризма, оправдание терроризма — в этом роде. Сейчас они задействованы далеко не на полную мощность, пока сдерживается применение штампованных репрессивных законов. Но потенциально их можно развернуть в любой момент. По ним могут быть сотни и тысячи посадок.

 — Почему сегодня ФСБ возбудило дело именно против антифашистов?

—  Их посчитали наименее защищенными, не имеющими связей и известности, не примыкающими ни к каким группировкам. Поэтому их пытают. Левых активистов, действующих вне структуры, достаточно сильно прессовали всегда. Отсутствие какого-то по-настоящему левого независимого движения власти на руку. Если оно появится, будет гораздо труднее держать власть, чем сейчас. Незаполненость этой ниши я считаю одной из главных слабостей антипутинской оппозиции. В России нет по-настоящему левого движения.

 — Часть антифашистов согласилась на сотрудничество со следствием, часть отказывается. Стоит ли идти на сделку с ФСБ?

—  Наиболее правильной стратегией в отношении неправой власти я считаю отказ от какого бы то ни было сотрудничества с ней. Сотрудничество отнимет больше, чем дает, и это так всегда.

«Потом врачи, конечно, писали то, что требовали в КГБ»

 — Как вы относитесь к делу курсанта Можайки Вадима Осипова?

—  Дело полностью высосано из пальца, сфабриковано. Теперь политические дела часто используют для увеличения показателей. У ФСБ-шников, Э-шников и разных прочих появился стимул высасывать дела из ерунды, их за это поощряют. Это очень тревожно. В эпоху позднего тоталитаризма политические дела не служили для отчетности. Это в отличие от 30-х годов, когда спускались планы и старались их перевыполнить и изловить максимальное количество врагов народа. А тут было наоборот: давались по областям квоты — не более стольких-то политических процессов. КГБ-шники выбирали: кого просто покрутить и отпустить с миром, а кого все-таки посадить. В эпоху застоя главной скрепой общества была картина благополучия — тишь, гладь, да божья благодать. Государство — эдакий благодушный барин.

—  Психологическую экспертизу Вадим Осипов, как и вы, проходил в институте Сербского. Расскажите, какие впечатления у вас остались от этого института.

—  Тогда это был не весь институт Сербского, а отдельно выделенная КГБ-шная зона. Там все было очень цивильно, вежливо, интеллигентно. Проводили всякие тесты, беседы и обследования. Лапушки в высшей степени. Месяц, проведенный там — санаторий. Потом врачи, конечно, писали то, что требовали в КГБ.

—  Какой вам поставили диагноз?

— Мне немного разные диагнозы ставили. В Сербского в Москве — психопатию паранояльную. В Ленинграде в психбольнице на улице Лебедева — психопатию глубокоядерную. В чем разница, я до сих пор не знаю. Оба диагноза считались в тогдашней психиатрии пограничными, то есть дающими возможность экспертной комиссии рекомендовать лагерь или психушку. Диагноз давал максимальную свободу маневра, это очень для них удобно.

 — Суд направил Вадима на лечение в психиатрическую больницу. Вы проходили через это, расскажите, с чем ему придется столкнуться?

—  У меня, если сравнивать с тем, что мне доводилось читать и слышать от других, был достаточно щадящий опыт. Врачи были по-человечески разные. Какой-то специально принятой агрессии и враждебности против политических заключенных, как правило, не было. Многие понимали прекрасно лживость всей ситуации. «Не будешь мне досаждать, и я тебя не буду прессовать». Если получилось создать такие отношения с завотделением — можно спокойно существовать. Не складывались такие отношения — тебя прессовали. Мне удавалось, а может просто везло. Лечение мне прописывали чисто формально. Легкий транквилизатор чисто номинально кололи. Тяжелых нейролептиков мне никогда не давали.

Вадим Осипов. Фото: Геннадий Гуляев / Коммерсантъ

 — Все врачи относились к пациентам лояльно?

Ну, попадались врачи, которые хотели помучить, сломать, показать свою власть. Но в психиатрии я бы не взялся советовать именно давать прямой отпор таким людям. Надо понимать, что это чревато — начнут мучить психотропными препаратами. Этого я бы никому не пожелал.

 — Есть ли коррупция внутри больницы?

Я лично не сталкивался, но сейчас, наверное, есть. В мое время это была малокоррупционная ниша — боялись КГБ. Врачи больницы общего режима смертельно боялись сделать что-нибудь не то.

«Больной должен демонстрировать критику своего заболевания»

 — Как скоро можно выписаться из больницы, если ты находишься на принудительном лечении?

—  Принудительное лечение означает, что без повторного рассмотрения дела в суде с заключением из психиатрической больницы тебе не выйти. Заключение должно гласить, что твое состояние серьезно улучшилось, и ты в данный момент не представляешь социальной опасности. Его выдает комиссия, которая проводится раз в полгода. Даже если комиссия напишет бумагу «мы рекомендуем снять принудительное лечение», то сразу человека никто не отпустит. Документ отправляется в суд, и если суд с рекомендацией соглашается, то принимает постановление об освобождении из-под «принудлечения». Документы почтой отправляются в больницу, если, конечно, никто не подал кассацию на решение суда. Только когда бумаги приходят в больницу, врачи имеют право тебя выписать. Кстати могут и ещё оставить, на общих основаниях — не будет некоторых ограничений, которые есть у «принудчиков», но лечение продолжится.

 — Заключенный как-то может повлиять на решение комиссии?

— Больной должен правильно себя вести. Тогда это формулировалось так: больной должен демонстрировать критику своего заболевания. Человек должен был говорить: я понял, что я был болен, и то, что я делал, я делал по болезни. Но теперь, спасибо дорогим докторам, которые меня полечили, я такого говорить и делать больше не буду. По сути, это публичное покаяние. Тогда комиссия может написать положительное заключение. С первого раза не выпускали никогда. Несколько раз надо было уверять комиссию. В принципе могли мурыжить сколько угодно, ограничений по срокам у принудительного лечения нет. Каждая полугодовая комиссия может продлевать лечение еще на полгода, и тут решение суда не требуется — это решают внутри больницы.

 — Вы находились и в специальной больнице и в больнице общего режима. Где условия более жесткие?

— Направить на принудительное лечение могут как в больницу общего режима, так и в спецбольницу. Это до сих пор происходит, с советского времени почти ничего не изменилось. Только спецбольницы передали из Управления МВД под Управление Минздрава. В больнице общего режима есть и обычные пациенты и «принудчики». Причем обычных больных большинство. В спецбольнице условия конечно жестче: режим, близкий к тюремному. На общем типе свидание и передачка раз в неделю, на «спецу» — раз в месяц. Но меня спецбольница устраивала больше, чем формально более вольный, но на деле психологически давящий режим общей больницы. Мне было комфортнее в специальной маленькой камере. Я там был один, или два-три соседа — примерно, как в СИЗО.

 — Сейчас применим термин карательной психиатрии?

— Похоже, он возвращается. Какое-то время после перестройки сильно боялись и стеснялись обвинений в применении карательной психиатрии. Для предыдущей власти это обвинение оказалось одним из самых позорных в глазах мировой общественности. Сейчас начинаются злоупотребления. Термина «карательная психиатрия» опять перестают стесняться.

Все самое важное — в нашем Telegram

У вас есть интересные новости из вашего региона? Присылайте их в наш телеграм-бот.

Читайте нас в Яндекс.Новостях.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Введите поисковый запрос и нажмите Enter.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: